Галерея
10177 11100 11950 12815 12973 13524
Интересные записи
Топовое
Случайное

Принудительная эксплуатация

Тут категорически следует возразить В. О. Тюрину, понимавшему под «maniyam» Бехистунской надписи членов семей воинов и других свободных, которых будто бы Гаумата насильственно отнимал у народа для принудительной эксплуатации.

Чем, неаргументированное, не может быть принято хотя бы уже потому, что под maniyam, как мы указывали выше, следует, очевидно, видеть домашних рабов, во всяком случае людей, потерявших средства производства и выброшенных развитием социально-экономических отношений за борт общины.

На абсолютную невозможность «отымания» Гауматой у широких слоев народа чего-либо, в том числе и в особенности maniyam, мы уже неоднократно указывали. Это действительно вызвало бы всеобщее возмущение, чего, однако, вопреки В. О. Тюрину, как мы видели выше, не было. Не только возмущение, но и открытая вооруженная борьба, как это явствует из самой Бехистунской надписи, начались После смерти Гауматы. Власти и головы лишился Гаумата не вследствие постулируемого В. О. Тюриным возмущения народа, а в результате хорошо известного нам згговора семи персидских знатных вельмож во главе с Дарием. Известно, что Дарий действовал как ночной убийца, не решаясь открыто выступить, что лишний раз говорит о силе и могуществе Гауматы, поддерживаемого широкими слоями народа

Всего этого не было бы, если бы против Гауматы, как пытается убедить нас В. О. Тюрин, так резко были бы настроены рядовые свободные. Если указанное обстоятельство имело бы место, т. е. царило бы полное недовольство политикой Гауматы, то Дарий, несомненно, решился бы на открытое выступление против мага. При подобных обстоятельствах поднялся бы весь народ, наконец, поднялась бы армия, воины, у которых Гаумата будто бы отбирал членов их семей «для длительной эксплуатации». Однако армия в дело не вмешивалась.

Итак, следовательно, к падению Худии народ вовсе не причастен. Гаумата пал не благодаря «возмущению» народа, а в силу, как уже отмечалось выше, заговора, в котором, как кажется, замешана также и совесть одной женщины.